cайт Бронислава Виногродского
Автопортреты
Вот именно с этим и существовали значительные проблемы. Хотя он не раз порывался покончить со всеми с ними разом. Разом не раз, как говорится. Трудно жить, но нужно. И, выходя по утрам на работу, привычным, натруженным о книги взглядом он смотрел на солнце, подбирал к нему имя, потом узнавал остальные предметы и, гордо подняв голову, шел по улицам, куда глядят глаза. Он забывал, зачем вышел, куда идет. Так продолжалось уже много времени. Не было никого рядом, чтобы напомнить рассеянному ученому о сути происходящего. Да и мог разве кто-то знать эту суть?!
Потому каждое утро он выходил на работу, подбирал имя для ленивого солнца, потом узнавал остальные предметы и шел по улицам города, куда глядят глаза. Всегда одно и то же.
Однажды китаевед Виногродский, задумал сменить себе название. То есть название задумало сменить себя в китаеведе Виногродском. Сначала он стал называть себя "китаедом". Так ему (названию) казалось интересней. А потом он стал думать, что буквосочетание "Виннигретский" тоже звучит красиво, после чего решительно переименовал себя в Винни-Грецкого. Вот тогда слово китаед звучало не как обыденное обозначение функции, но превращалось в звучный титул. Это мы и называем трансформацией имен.
(Здесь описана древняя и частично существующая поныне китайская традиция самонаименования и получения нового имени в связи с прохождением неких фаз внутреннего роста).
Лингвистика - такая наука, а филологи - такой народ. Они не раз пытались установить точные правила, но жизнь неумолимо проходила через их затуманенные придуманными законами головы. Проходила, потом кончалась, потом на их место приходили другие, так что даже китаед Винни-Грецкий перестал думать о том, как правильно, то есть по каким таким правилам пишется его незамысловатая фамилия. А вот филологи никак не могли успокоиться и остановиться.
Послесловие рассказчика: не все то, что все, обязательно так и есть. Семь раз - не один, но и святые тоже ошибаются.
Если подумать, то китаед Винни-Грецкий злым человеком не был. Некоторые сомневались, предполагая не без оснований, что он и человеком-то был не в полной мере. А другие смели помыслить, что его вообще не было, и отчасти они были правы в своих бесстрашных дерзаниях разума. Несколько иезуитов, пытаясь разобраться в этом вопросе, даже сошли с ума (потеряли свою собственную социальную адекватность). Потом куда-то делись.
Потому будем считать, что слово "китаед" образовалось в результате ошибок переписчиков, и есть мнение, что последняя буква изначально записывалась как "ц", а ударение изменилось, потому что звучало как-то неуклюже. "А что, так бывает, - сказал, узнав об этом, сам китаед, - с этим уж ничего не поделаешь, придется жить".
Дальше он уже жил с этим. Так действительно бывает.
Отличался китаед Винни-Грецкий большим умом. Логику любил. Часто в слух размышлял. Сядет на завалинку, семечки в горсти, и размышляет. Хотел понять загадку причинно-следственных связей. Неутомимый мыслитель.
Иногда китаед Винни-Грецкий именовал себя преданным и после этого предавался забвению, отчего, стыдясь своего порока, в тайне сильно страдал, скрывая всю глубину своих человеческих страданий. Ничто человеческое не было ему чуждо, также как, впрочем, и ничто вообще. Всяко бывало за долгую жизнь с китаедом.
Временами читал китаед Винни-Грецкий древние книги. А потом за разговором с друзьями как бы невзначай, мельком скажет: "Вот читал я раз в древней китайской книге..." - и смотрит выжидающе на лица собеседников. Внимательно относился к окружающим. За это его и любили все, даже дети.
Китаед Винни-Грецкий отличался хозяйственностью и дружелюбностью. Еще он любил деньги, часто спорил. Иногда услышит слово, и слово ему не понравится. Так больше уже ничего не слышит. Все спорит со словом, спорит, спорит. Потом - как от сна очнется, головой тряхнет, волосы назад откинет и перестает спорить.
Вот такой вот был в деле. Прям гусар.
Он, китаед Винни-Грецкий (для тех, кто не знает, персонаж не совсем выдуманный), любил народные простые песни. Как, бывало, запоет, как затянет. Но, вот беда, не все разделяли тягу его в народные пласты сознания. Иногда приходилось изрядно напрягаться в борьбе за право. Но китаед не унывал, и каждое утро в одно и тоже время как запоет, запоет. А люди то разбегаются, то сбегаются. "Странные люди", - думал ученый. Так он изучал антропологию.
Так скромно и с достоинством сказал китаед Винни-Грецкий, когда его попросили, и отошел спокойно в сторонку. Послесловие и мораль: круто.
Было крепкое, было слабое, вообще не было, никакое, расстроенное бывало, случалось пошатнувшееся, иной раз подводило, временами угрожало, но не оно, а ему, часто вредно, изредка на грани, но потом китаед Винни-Грецкий все-таки нашелся и затормозил на крутом повороте. Откинулся, посмотрел в зеркало заднего вида и стал закуривать несуществующую сигарету, потому что не курил.
Послесловие рассказчика: Курить вредно, но несуществующие можно. Для воображаемого удовольствия. (Описание техники освобождения от вредных привычек).
"Приходит во время еды", - часто говорил китаед Вин-Нигрецкий. Иногда он добавлял английское слово it, чтобы было похоже на аппетит. А своим шуткам он всегда радовался искреннее, заливисто и громко. Чисто дитя.
Однажды китаед Винни-Грецкий решил, что должен сопереживать всем, любому и каждому. Собрался внутренне, настроился, но время было неподходящее. Давно это было (ничего этого не было).
Так сказал и опять заснул. Себе сказал. Сам заснул. Поворочался и встал. Больше не повторял. Спал уже бесшумно и принципиально. Понимал во сне, что тебе приснилось. Не кому-нибудь, а тебе. Это серьезно меняло все подходы. А вставать принципиально не хотелось. Не какие-то мелкие личные предпочтения, а принципиальные и глубокие "хочу и не хочу". Такую историю рассказывали про китаеда Винни-Грецкого, но когда я прямо спросил его, так ли было дело, он ничего не ответил, а опять стал проделывать странные действия с воображаемыми объектами, включая и сигареты, и женщин разного пола, и деньги всяких достоинств, и прочие достоинства и недостатки. Потом рассмеялся лихо и исчез.
Больше я его не видел.
Все мы немного Штирлици. Все мы находимся на сложном секретном задании, настолько секретном, что сами о нем ничего не знаем. Мы все время пытаемся связаться с Центром, но то ли связь плохая, то ли действительно центр очень далеко. В конце концов, решение мы должны принимать сами. Потом, правда, приходит шифровка, но пока ее примешь, пока расшифруешь, осознаешь, пройдет столько времени. А поезд уже поехал во внутреннюю Швейцарию, и пастор Шлаг бороздит внутренние пространства свободы, и несчастный Плейшнер, опьяненный этой самой свободой, кружит над ним как черный ворон.
Все мы спим мало, потому что выполняем невыполнимое задание, идем туда, не знаем куда, ищем то, не знаем что, поэтому, по дороге попадая в транспорт, тут же засыпаем, просыпаясь точно на нужной остановке, и совершенно не удивляемся. Пересекаемся тайными взглядами с любимыми, а, придя домой, тайно выпиваем и поем в пространстве внутреннего слуха русские песни, заедая едой не по уставу. Стремимся к пропахнувшему порохом дню победы, но совершенно не знаем, что будем делать в мирное время, потому что не помним своего настоящего имени, так как давно стали собирательным образом Русского человека под одним большим и таким родным именем Штирлиц.
Временами кого-то смывало с корабля, временами кого-то приносило на корабль. Потом шли долгие разборы полетов, смотрели знаки, сверяли карты, изучали течения. А корабли рассекали бурные воды. Океаны мелели. Соседи ругались и жили мирно, семьи создавались и разрушались.
Послесловие моралиста: Китаеду Винни-Грецкому было не все равно.
Послесловие китаеда: Странное послесловие.
Как увидел это слово китаед Винни-Грецкий, так и задумался обо всем с новой точки зрения. Думал он, что "сопри-частность" - это звучит как приказ какой-то, и не знал, готов ли последовать этому приказу. А может дело и не в частностях, а в общем. Может, и не надо ничего переть, а может и надо. Сейчас уже и не найдешь правильного ответа.
Так вот. В общем.
Однажды, а потом снова и опять, и опять, и опять китаед Винни-Грецкий повторял свою заветную мантру. Жалко, что слов не знал и мотив постоянно путал. А так здорово было.
Науку китаед Вини-Грецкий любил безумно, иногда, удивленно застыв, смотрел в книгу часами.
Особенно формулы. Такие красивые - просто душки. Всмотрится китаед Винни-Грецкий, вперит свой взгляд в формулу единого поля. Так смотрит, не оторвать. Иногда рвут изо всех сил, а оторвать не могут. Костюм порвут. Подерутся между собой. А он смотрит в формулу, или сам тоже рисует какие-нибудь значки. Так себе чертит значки, линии проводит. Любуется потом, вроде думает. А может, что другое. Это все физика. Физику он любил.
Послесловие физика: У него даже ни одного знакомого физика не было, чтобы с ним про физику побеседовать. Потому он больше молчал. Ничего не говорил. Смотрел на формулы сутками, неделями. Ни еды, ни хлеба. Так и умер. Грустно даже.
Нальет в пробирку, смешает, потрясет, переставит с полочки в шкафчик, а из шкафчика на приборный стол. Рассмеется весело, лаборантку ущипнет за мягкое или твердое (что попадется, за то и щипал, не особо разбирался). В работе ярый был, пока по запарке не хватил рюмку царской водки. После этого остыл немного, даже осунулся чуть-чуть. Родственники вспоминали, что шептал даже по ночам какие-то слова. Все хотел новую периодическую таблицу состряпать. Не получилась таблица (по крайне мере периодическая). Расстроился китаед Винни-Грецкий насовсем. Стал математикой заниматься. Послесловия математика: Аш два йе четыре. Ходи конем, не ошибешься.
Вот уж царица полей, царица наук, наука цариц. После того, как у него с химией не получилось, занялся китаед Вини-Грецкий математикой. Стал считать, шептать, пришептывать, теорему решать. Решал-решал, решал-решал, а смысл в жизни так и не появился. Вот тут-то и смекнул Винни-Грецкий китаед, что нужно обратиться к изучению истории математическими методами. Стал рассчитывать всякое демографическо-антропологическое. Считал-считал, но так ничего и не высчитал. На этом и успокоился. Сделал передышку с наукой.
Нужно было написать "своевременные" вместо "современные", а вместо "было" - "быдло", а вместо "нужно" - "нужда", а вместо "написать" - "набежать", а вместо "вместо" - "местность", тогда бы в рассказе про еслибов и кабов появились ещебы и тогдабы, динамика бы поменялась напрочь. А так, конечно, вяло. Китаед Винни-Грецкий этого не любил. Чуть что - сразу в морду. Получаем следующее: "своевременные быдло нужда набежать местность". Примерно так выглядит адекватно переданный на русский язык китайский текст.
Каждый раз китаеда Винни-Грецкого подозревали, что уже ничего нового не будет, опять только повторения старых приемов и ходов. Ан не тут то было. Тут-то как раз и не было. Находили. Переставляли пару букв, перевязывали пару лент, смотрели не исподлобья, а исподбровья, и не искоса, а прямовато, потом вместо хеканья хмыкали, потому все казалось новым, необычным, свежим, новаторским. Все радовались и поздравляли китаеда с успехом, а он-то знал...
Календарь
Наши сайты:
Образовательный центр
Школа чая
Школа Книги Перемен
Школа здорового долголетия
Прогностическая техника Уроки Вэнь Вана
Прогностическая техника Ци Мэнь Дунь Цзя
"Мудрая роскошь востока"
Серия книг Бронислава Виногродского и издательства Жигульского.
Ежедневная рассылка
Традиционный китайский календарь
Опрос: Придёт ли в Россию на смену
западничеству конфуцианство?
Новости:
Знаете ли вы
Музыка в древних культурах - это средство общения между людьми, между поколениями, общения с Духом...
